Юродивые рядом с нами. Рассказ

Лариса читала книгу о святых юродивых Руси. Слезы умиления капали на страницы книги. «Как же люди могли так обижать святых угодников?  – недоумевала девушка. – Как жаль, что сегодня рядом с нами нет таких подвижников. Как бы хотелось встретить их в жизни, оказать им почтение ради Христа…»

– Внуч! Внученька! Пойди, поверни меня на бочок! – раздался из комнаты голос бабушки.

– Начинается!.. – с раздражением подумала «внученька». – Нет, бабуля, я тебе не мама. На твои капризы каждые десять минут бегать не буду. Ты прекрасно умеешь и на бочок поворачиваться, и одеялом накрываться.

– Внуч! Внученька! – раздалось чуть ли не в десятый раз. Бабушка не собиралась легко сдаваться.

Девушка вскочила, вошла в комнату быстрым шагом и со злобой накинула одеяло на старушку.

– Кто же так накрывает?! – запричитала бабуля. – Отвезите меня лучше в богадельню, если я вам мешаю!

– Отвезем! Собирайся! – огрызнулась Лариса.

Девушка, которую за добрый и веселый нрав любили все родственники и знакомые, рядом с бабушкой начинала просто звереть. Она не раз каялась в немилосердном отношении к бабуле, просила Господа, чтобы Он продлил ей годы жизни, чтобы успеть исправить свое отношение к ней, но всё напрасно. Она продолжала ненавидеть ее. И когда бабушка с обидой говорила: «Ничего, скоро уйду, освобожу вас. Ай, все буду жить?..» – Лариса про себя невольно думала: «Да уж скорее бы».

Сколько она помнила, баба Клава всю жизнь издевалась над Ларисиной матерью – своей родной дочерью, чуть ли не каждый день доводя ее до слез своими придирками. Но мать беззаветно ее любила. Каждый раз она плакала и без вины виноватая умоляла простить ее. И тогда баба Клава делала снисхождение: «Ну, ладно. Как любила тебя, так и буду любить!»

– Вот скотина, – не раз ловила себя на такой мысли внучка.

Но если раньше они приезжали к бабушке раз в месяц, то после перенесенного ею инсульта родители перебрались жить из Воронежа в Задонск. Везти старого человека, привыкшего жить на земле, в городскую квартиру было немыслимо. Мать выходила бабушку практически из «позы эмбриона». Глядя на 90-летнюю старушку, от которой после полугодового летаргического сна остались кожа и кости, лежавшую с прижатыми к туловищу согнутыми руками и ногами, врачи говорили: «Готовьтесь…» Но любящая дочь не спешила прощаться с матерью.

Она кормила ее сонную протертым супом, выковыривала пальцем из прямой кишки, ставила капельницы. И через полгода бабушка открыла глаза. Правда, к этому времени у нее образовался огромный пролежень, который обрезали до кости, чтобы остановить процесс.

– Ну, что же, – развел руками участковый доктор. – Может, еще и поживет, но память уже не вернется, да и пролежни такие не заживают. Хорошо, если дальше расползаться не будет.

Тем не менее, через полгода бабушка сидела на кровати в своем уме и с затянувшимся пролежнем.

– Ну, надо же, – удивился врач. – Но ноги, конечно, не разогнутся. Ходить она не сможет.

Через несколько курсов массажа бабуля впервые попробовала сесть на коляску. Сначала ее возили по дому. Потом она начала пробовать крутить колеса самостоятельно.

– Ма, ну что ты бьешься о порог?! Не можешь сказать, куда тебя отвезти? – возмущался зять.

Но самостоятельная старушка продолжала осваивать незамысловатую технику и через пару месяцев бегала по всему дому, держась руками за коляску, практически не останавливаясь ни днем, ни ночью. Десять минут полежит, потом десять минут посидит на диване, включит телевизор, съездит на кухню, и так целыми сутками.

Любимым бабушкиным местом стал холодильник. До самого ее инсульта Лариса не помнила, чтобы бабушка ела что-то кроме хлеба и сладкого чая. Теперь она открыла для себя целый мир еды, требуя кормить ее через каждые пятнадцать-двадцать минут чем-нибудь вкусненьким и чтобы дневное меню дважды не повторялось. Остальные промежутки времени она проводила по пояс в холодильнике, перебирая лежащие там снеди. Тайно от дочери кусками поедала сливочное масло, колбасу. После таких походов ей становилось плохо – рвало или открывался понос, и она кричала:

– Лена! Спасай меня!

Лена, которая всё быстрее старела от постоянных недосыпаний, мчалась спасать свою мать, кричала ей на ухо, что ей нельзя это есть, пытаясь «перевоспитать» почти столетнего человека.

– Ня слышу, – обычно невозмутимо отвечала бабушка на все попытки дочери призвать ее к благоразумию в употреблении пищи. Или, обижаясь: «Что же мне теперь – ничего не йсть?! Ну и ладно! Умру с голода!»

Но проходили двадцать минут, и она вновь ехала на кухню, чтобы влезть руками в кастрюлю с супом. Это было ее новое открытие: руками есть вкуснее, а что не прожевала, можно выплюнуть обратно в кастрюлю или кинуть за стол. Метание непрожеванной еды доставляло ей особое удовольствие. Причем, сколько на нее ни ругалась внучка, она никогда не признавалась в «содеянном». А если ее заставали «с поличным», она невозмутимо отвечала: «Лена уберет, а то спит целыми днями».

Вот эти слова доводили Ларису буквально до белого каления. Обида за любимую мать щемила грудь – уже целых десять лет бабушка не давала ей спать ни днем, ни ночью. По ночам она по пять-семь раз поднимала уже пожилую дочь, то требуя повернуть ее «на бочок», то покормить, то спросить, сколько времени, то просто ради «проверки связи».

Не выспавшись, Елена вставала рано утром, чтобы наготовить любимой матушке несколько блюд еды. Потом шла на огород, трудилась в палисаднике, доила корову и прочее. Муж был тяжело болен, поэтому практически все тяготы быта она несла одна. От усталости Лена засыпала днем в свободные минуты прямо на кресле. Едва завидев свою дочь спящей, бабушка летела стремглав к ней на коляске, расталкивала и, смеясь, спрашивала: «Лен, ты что, спишь?»

– Мам, ну зачем ты меня будишь?! – начинали сдавать нервы у всегда уравновешенной и смиренной Елены Петровны.

– Всю ночь спала! – грубо отвечала бабушка. И это просто взрывало Ларису. Она каждые выходные приезжала из Воронежа, чтобы дать возможность выспаться своей матери. Иногда ей приходилось буквально держать оборону у двери спальни. Баба Клава требовала подать дочь к себе и, как могла, била ногами внучку, которая перекрывала собой доступ к спальне родителей. Затем, оттащив коляску с бабушкой от двери, Лариса хорошенько окропляла ее святой водой.

– Ой!!! Куда же в глаза льешь?! – орала не весь дом бабушка, но потом успокаивалась и мирно засыпала, смирившись, что этой ночью никто не будет ее обнимать на кровати.

Внучка в целях «профилактики» капризов вела себя с бабушкой строго и равнодушно, не замечая ее, не обращая внимания не ее мелкие просьбы: «накормлена, сухая и сиди молча» – такой был принцип ее отношения к бабуле. Она немного даже гордилась, что баба Клава ее побаивалась и только с ней вела себя смирно. Ночью Лариса на ее крики не вставала, и бабушка спокойно спала всю ночь, зная, что веревки вить из внучки не получится.

– Мама, ты вот пытаешься ей что-то объяснить, да ты просто игнорируй ее капризы, и ей спокойнее будет, и тебе, – советовала девушка.

Но Лена так не могла. И вставала по ночам столько раз, сколько бабушке изволилось ее позвать.

Правда, и самой Ларисе иногда становилось немного жалко бабушку, когда она ловила ее взгляд, будто никому ненужного поганого котенка, который лезет ластиться, а его все отпихивают. Девушка очень любила своих родителей и, приезжая, стремилась побольше помочь матери и подольше посидеть у кровати отца. Она его обнимала, целовала, стараясь таким образом взять на себя хотя бы часть его боли. И в такие минуты она не раз наблюдала, каким страданием наполнялись глаза бабушки, как ей тоже хотелось, чтобы внучка обняла ее, погладила…

– Ларис, сядь со мной посиди! – заискивающим голосом не раз просила ее баба Клава.

Но Ларисе было всё время некогда, тем более, что бабушка, казалось, в их доме самая здоровая и жизнерадостная и потому меньше всех нуждается в утешении. По утрам она охала, что у нее все болит, а потом весь день гоняла по дому на коляске, сбивая углы и мебель. Ее глаза искрились какой-то маниакальной радостью, особенно когда ухудшалось состояние отца. В посты она начинала петь песни и частушки. Причащаться, правда, тоже любила, что было для батюшек сущим испытанием, поскольку вытянуть из нее признание хотя бы в одном грехе никому не удавалось.

– Бабуль, может, завидовала кому?

–  Да все завидуют!

– Может, ругалась на кого?

– Да все ругаются! – ставила она священников в тупик. Или просто отвечала: «Что-что? Ня слышу!»

… Внучку бабушка любила больше всех. Она ездила за ней по всему дому, наблюдая, как Лариса убирает, готовит пищу.

– Давай я буду тебе картошку чистить! – просила бабушка.

– Не надо, – отвечала внучка, не желавшая долго возиться с приготовлением.

– Ну, ладно. Я так с тобой посижу. Можно? – покладистым голосом испрашивала бабушка позволения.

– Можно.

И бабушка смиренно ждала, когда внучка будет проходить мимо нее, и тогда она сможет схватить ее руку и крепко прижаться к ней, пока внучка с раздражением не вырвет ее:

– Ба, ну ты видишь, я суп варю!

Вечерами Лариса садилась к компьютеру, чтобы приготовиться к занятиям. Бабушка подъезжала и, смеясь, начинала щекотать за бока. Девушка отмахивалась, бросая на бабушку злобные взгляды, а однажды ударила по рукам. Бабушка обижалась и оставляла ее в покое, чего ей и требовалось. Правда, совесть тихо спрашивала: как же ты причащаться будешь? И приходилось, стиснув зубы, просить прощения.

Как-то она особенно сильно обидела бабушку, когда та снова начала несправедливо оскорблять свою дочь.

– Да за тобой никто, кроме мамы ухаживать не будет! – вспылила Лариса.

– Почему? – искренне удивилась баба Клава, гордившаяся своей большой пенсией ветерана войны.

– Потому что ты такая вредная! Тебя обратно с доплатой через неделю привезут!

– Я вредная?! – разволновалась бабушка. Она ездила по всему дому и всё повторяла: «Вредная? Я вредная? Да как же так?..» Девушка даже не думала, что бабушка так оскорбится на ее слова. Пришлось снова просить прощение. Все-таки она православная…

Если бы не бабушка, то Лариса бы считала, что ее просто невозможно вывести из равновесия. А тут, сколько ни старалась, не могла преодолеть ни злость, ни брезгливость.

Бабушка была настроена жить до ста десяти лет. И это сильно настораживало Ларису, потому что по ее состоянию здоровья (120 – давление, 60 – пульс) было вполне вероятно, что она доживет. Оставалось три года до запланированной даты перехода в мир иной. Ничто не предвещало ухудшения бабушкиного состояния, а вот Елена заметно ослабела.

– Господи, почему же бабушка не умирает? У мамы уже нет сил за ней ухаживать, – с тоской думала Лариса, видя, как стремительно стареет всегда моложавая ее красавица-мать.

Правда, два случая заставили ее задуматься, а не юродивая ли их бабушка, тем более, что отец Виталий, однажды спросив про нее, сказал: «Когда она умрет, то сразу пойдет на Небо».

Конечно, Лариса не желала бабушке адских мук, но ее поведение никак не соотносилось у девушки с жизнеописанием святых угодников.

А случаи были следующие. Бабушка очень радовалась, когда внучка проводила генеральную уборку на огромном домашнем иконостасе, перед которым баба Клава любила сидеть. Но последние два или три месяца до этой достаточно трудоемкой работы никак не доходили руки. Бабушка несколько раз просила:

– Внуч, вытри иконы, посмотри, как запылились.

– Вытру, вытру…

Ночью Лариса услышала около полки странную возню. Включила свет: бабушка налила в темноте в потухшую лампаду елей и пыталась теперь зажечь фитиль. При чем елей огромной лужей растекся по всей первой полке.

– Ба! Ты с ума сошла?! Ты же пожар устроишь! – как ужаленная подскочила Лариса.

– Да вот лампаду надо зажечь, – невозмутимо ответила бабушка.

Лариса усадила ее в коляску и на полной скорости покатила в спальню.

– Ой, ну что же ты так трясешь?! У меня же всё болит! – вопила бабуля.

Ложиться уже не было смысла. На улице рассветало, и надо было успеть до автобуса промыть всю полку, ну и уж заодно и остальные иконы.

По завершении работ бабушка уселась в кресло напротив и радостно проговорила:

– Как иконочки блестят, прямо как умытые.

– Ба, ну ты понимаешь, что ты могла дом сжечь? – прокричала ей на ухо внучка.

– Ну, не сожгла же? Значит Господь не допустил? – хитро улыбаясь, ответила бабушка.

– Надо же, как мыслит, – удивилась Лариса.

И второй случай. Они с мамой читали акафист.

– Всё это без толку – ваши молитвы, – подъехала бабушка.

Только Лариса хотела возмутиться и прочитать нотацию о почитании Бога, как бабуля окончила фразу цитатой из Евангелия от Иоанна Богослова: «Надо любить».

Внучка оторопела, не ожидав такого богословского подхода от столетней старушки.

После тех случаев Лариса задумалась, а не юродствует ли ее бабушка, поступая так, чтобы вызывать на себя гнев окружающих, обличая в них отсутствие подлинной христианской любви, которая «долготерпит, милосердствует, <…> не раздражается, не мыслит зла, <…> все покрывает, <…> все переносит» (см.: Кор 13:1-8). Ведь именно поведение бабушки открывало внучке, что она, считая себя глубоко воцерковленным человеком, как раз и не имеет этих качеств – плодов духа (Гал. 5:22) – на деле и всё ее благочестие – пустое, потому что: если кто говорит языками человеческими и ангельскими, а любви не имеет, то он – медь звенящая, – пишет апостол (ср.: Кор 13:1).

Именно за это обличение и гнали юродивых, за то их и били, и осмеивали, что они пытались пробудить совесть христианскую у крепко заснувших греховных сном крещенных в православной вере. И только после их праведной кончины многие понимали, как высоки были перед Богом те, кого они презирали, кто их раздражал, кто их обличал.

…Прошло полгода. Брата Елены положили на сложную операцию, взяв с него расписку в согласии на хирургическое вмешательство – было очень мало шансов, что он ее перенесет.  Лариса молилась до поздней ночи и задремала прямо на стуле. В полусонном состоянии она увидела улыбающиеся глаза бабушки. «Ты моя любимая внучка, как мне хорошо с тобой!» – прозвучали слова, которые она говорила каждый раз, встречая Ларису. Бабушка всегда ждала ее приезда и радовалась ей. От сна разбудил телефонный звонок.

– Да, мамуль, – встревоженно произнесла она, предчувствуя неладное.

– Лор, бабушка умерла…

– Как?!.. – похолодело в душе.

– В три часа ночи она разбудила меня. Говорит: «Лен, полежи со мной», – потом: «Скорее, дочь, скорее, обыми меня, я буду целовать твою ручку». Я легла к ней на кровать, но она попросила поднять ее: «Леночка, ты лежи, а я пойду дверь открою – кто-то к Косте пришел». Говорю: «Мам, Костя в Воронеже. На дворе ночь. Куда ты собралась?» Вдруг она стала падать на меня. Я позвала папу. Никак не можем найти тонометр. Вызвали «скорую». А мама два раза едва слышно вздохнула, и руки стали как лед. Лоб еще несколько минут был горячий. «Скорая» приехала быстро. Посветили ей фонариком в глаза, но зрачок уже не реагировал на свет… Так и умерла у нас на руках, и глазки сама закрыла… Через два часа у Кости операция… За кого мне сначала молиться? – заплакала растерянная от горя Елена.

– Мама, я приеду с первым автобусом, на который успею.

Она откинулась в кресле. Слезы текли по лицу. Даже не могла предположить, что с уходом бабушки так пусто станет на душе. Лариса не могла поверить, что тридцать лет жизни с бабулей позади, что ее слова: «Скоро уйду, освобожу вас, ай, все жить буду», – стали реальностью. Бабушка умерла вместо своего любимого сына. Она могла бы дожить по своему состоянию здоровья до 110-летнего юбилея. Конечно, баба Клава прожила долгую жизнь, но как это странно, что ее больше нет на земле. И значит теперь Лариса никогда больше не услышит: «Внучь, сядь, посиди со мной», которые она всякий раз произносила с такой надеждой и теплотой в голосе…

– Господи!.. – залилась слезами внучка. – Всё! Поздно! Я никогда теперь не исправлю своей вины. Ты давал столько времени, чтобы я сотворила милость с бабушкой. А я не воспользовалась им. Что мне стоило пять минут посидеть с ней, хоть раз ласково на нее посмотреть, улыбнуться?! Бабуля, прости меня!!! – кричала в душе Лариса. – Ведь от меня равнодушие, строгость и злость было принимать больнее всего – меня же все хорошей считают.

Только теперь у девушки открылись глаза на всю ее жестокость по отношению к несчастному инвалиду, которая находила мужество радоваться каждой мелочи жизни, своим оптимизмом давая фору здоровым. А как она благодарила за малейшее проявление внимания: за сладкую кашу, за сладкий чай, за то, что зять спросил ее, не хочет ли она есть.

– Как мало ей надо было! У нее всё болело. А ты не хотела ее утешить даже самую малость. За что ты злилась на нее, что с таким раздражением накидывала одеяло, надевала памперс? Ты же ей душу рвала своей злобой. И она вынуждена была терпеть. Как это страшно: понимать, что ты мешаешь, что самые любимые люди, которым ты служила всю свою жизнь, ждут твоей смерти только потому, что ты не хочешь занимать в доме место вещи, а ищешь какого-то хотя бы малого общения с ними.

Даже кошкам я уделяла внимание, ласково гладила их. А к родной бабушке, получается, относилась хуже, чем к животным, как к предмету мебели, переставляя ее с коляской во время мытья полов, перевозя ее молча из комнаты в комнату. Господи! И теперь поздно что-либо исправить! Какую же душевную боль она испытывала все эти годы, наблюдая, как я целую и обнимаю родителей, как часами разговариваю с ними, а на нее смотрю с презрением и злобой, никогда не улыбнусь ей?!

А ей-то и нужна была капелька душевного тепла. Обняла бы я ее на ночь, и как бы ее сердце утешилось, она бы и маму будить не стала… Сколько она нам помогала, а когда стала немощной, мы просто перестали обращать на нее внимание как на члена семьи. Одна мама любила ее по-настоящему. И за это Господь сподобил ее принять последний вздох бабушки на руках. Слава Богу, что не я спала с ней в эту ночь! Ведь я никогда не вставала к ней, когда она просила обнять ее, говоря, что ей страшно или что она не может заснуть. С каким же черствым сердцем я относилась к ней, – обличала всё сильнее совесть, сокрушая сердце запоздалым покаянием. – Да, бабушка не была душкой, но где в Евангелии написано, что надо любить только добрых и мягких натурой? Там сказано: «Любите врагов ваших», а в другом месте: «Враги человеку ближние его».

Она, невзирая на сильные боли, никогда не унывала, а меня раздражала радость в ее глазах, особенно, когда болел папа. Но ведь блаженный Василий целовал стены домов, в которых творились бесчинства, пояснив потом, что он видел Ангелов, которые стояли за стенами жилищ беспутных хозяев. Так и бабушка, возможно, радовалась, что, терпя болезнь, папа собирает себе награду на небе. А потом папе становилось лучше, а бабушка начинала сильнее стонать. Так может, она в те минуты брала его боль на себя?

А как сильно она страдала без работы. Стоило только маме занять ее чем-то посильным, как она забывала даже о еде. Как она всегда просила меня: «Давай я буду чистить картошку! Давай помогу почистить морковку!» И я никогда не уважила ее: «Без тебя справлюсь». Как жестоко! Господи, как жестоко я с ней поступала! И еще удивлялась, почему мне такая злая свекровь попалась. Так мне и надо! Так мне и надо…

…После похорон Лариса открыла старинный семейный альбом. Вот бабушка молодая, в военной форме, только вернулась с фронта. А вот она уже в тридцать лет, но всё такая же красавица с безупречной выправкой. С фотографии смотрели на внучку красивые, выразительные глаза Клавдии Савельевны Пахомовой.

Отца бабушка его не помнила. Она была совсем маленькой, когда он умер. Рассказывали, что его случайно отравила собственная мать. Отрава была приготовлена для его молодой жены. Свекровь ее ненавидела. Да, она была доброй, рукодельной, скромной, но из крестьянского рода. А ее Савочка был дворянского рода, пусть после революции им и приходилось скрывать свое происхождение, но Тамара была ему неровней.

Когда она родила дочку, как две капли воды похожую на отца, свекровь решила извести ее, а ребенка воспитать самой. Но неожиданно в тот день с Гражданской войны вернулся сын. Войдя в дом, он никого не застал. Все были на поле. Голодный с дороги, он порылся в кладовой и нашел сваренную картошку в чугунном горшке.

Перед гробом мать выла, не помня себя: «Это ты должна была съесть! Ты должна была здесь лежать!»

Несчастная вдова в тот же день уехала с дочуркой, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома. Сироток приютили добрые люди. Через год ее взял в жены хороший человек, который заботился о ее дочери, как о родной. Но все их общие дети умирали во младенчестве. В старости баба Клава часто вспоминала своих братьев и сестер, прося Господа забрать ее к ним и к ее маме.

Отчим умер тоже рано, в тридцать лет, от туберкулеза. Двадцатидевятилетняя вдова, похоронившая к этому времени шестерых малюток (трижды рождались близнецы), больше не выходила замуж. А через пять лет грянула война. Ее единственную дочь забрали на фронт. Все эти годы она почти не вставала с колен перед иконами, засыпая и просыпаясь у красного угла.

Дочь невредимой вернулась домой. Вскоре статной красавице нашелся и жених. Клавдия без памяти влюбилась в Ивана. Сыграли свадьбу, один за другим родились трое детей. К этому времени Клавдия Савельевна занимала хорошую должность. Обладая умом, твердым характером и безупречной честностью, она нравилась директору завода, который продвигал ее по служебной лестнице.

Несмотря на занимаемый пост, бабушка ходила в храм. Ей делали выговоры по профсоюзной линии, лишали премий, но она вере не изменяла. Лариса помнила ее рассказы, как ее уговаривали вступить в партию: «Ты такую работу ведешь, и беспартийная!»  

– Вон, у вас мужики партийные стоят, а делать ими нечего! – не сдавалась Клавдия.

Так и отступили.

С мужем жизнь не сложилась. Бабушка была веселая, общительная, певунья и плясунья, как она себя называла, и дома запираться не собиралась, как требовал того Иван. А муж сходил с ума от ревности и всё чаще бил ее. Она терпела, сколько могла, потому что любила, пока жертвой побоев чуть было не стала ее мать, вступившись за дочь перед зятем.

Клавдия подала на развод.

– Алиментов ты не дождешься, – пригрозил муж.

– Ничего, с Божией помощью сама справлюсь.

Иван быстро утешился с другой. А Клавдия, несмотря на многочисленные предложения, так и осталась одна.

– Кому мои дети нужны будут? – неизменно отказывала она, так и не сумев до самой смерти забыть первую любовь.

Она экономила на себе каждую копеечку, чтобы дать детям высшее образование, радовалась их успехам, но воспитывала в строгости и трудолюбии. Из троих особенно любила сына, который был весь в мать. Дочери  же были похожи на отца и вызвали воспоминания, которые причиняли ей боль.

Ухаживать за ней пришлось старшей дочери. Они с мужем вышли на пенсию и могли переехать в Задонск: Лене сказали, что перевозить старого человека в таком возрасте на новое место равносильно смерти.

В отличие от матери Лена была счастлива с супругом, и это вызывало невольную зависть, с которой Клавдия ничего не могла поделать, изводя дочь придирками. Потом она каялась и просила у нее прощения. Ей самой было трудно со своим суровым характером. Но своих внуков она любила до беспамятства, особенно Ларису.

Клавдия помогла детям вырастить всех внуков, одна обрабатывала огромный огород, отдавала до копеечки всю пенсию. Потом случился инсульт. Дочь ее отходила. Но что это была за жизнь: глухая, полуослепшая, запертая в четырех стенах, в душных памперсах, мокрая, с постоянными болями, она потеряла счет дням и ночам. Да, ее кормили, за ней ухаживали, но оставшись без привычного ритма работы, которая занимала раньше всё ее время, она вдруг поняла, как она одинока в этой дружной семье: к ней никто не обращался, никто не звал за общий стол, полагая, что она сама поест, когда захочет, внуки не обращали на нее внимания. Болью сжималось ее сердце, когда Лариса молча проходила мимо, устраивалась на кресло рядом с отцом и ласково беседовала с ним.

– Ну почему вы меня так не любите? – вырвалось однажды горестно у бабушки.

Этот вопрос вновь и вновь звучал в ушах Ларисы.

– Бабушка, прости, прости, мы даже не думали, как обижаем тебя, нет, думали, я думала и не раз каялась в этом, но моя душонка оказалась слишком узкой, чтобы вместить любовь, чтобы понять, как трудно тебе, – Лариса домывала посуду после поминок и всё вспоминала, вспоминала...

– Тихо умерла? – спросил отец Виталий.

– Да. Испустила два вздоха и всё. А операция у дяди прошла прекрасно. Он уже пошел на поправку… Батюшка, не могу избавиться от чувства вины перед бабушкой…

– Ты за нее не переживай. Она определилась…

– А где? – с замиранием сердца спросила Лариса.

– На Небе, – улыбнулся батюшка.

Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем… Ин суд человеческий, и ин суд Божий…

Фото с сайта www.photogorky.ru

Алевтина Владимирова