185 лет со дня рождения писателя и философа Константина Николаевича Леонтьева

 

В феврале 2016 года исполняется 185 лет со дня рождения писателя и философа Константина Николаевича Леонтьева, одного из ближайших учеников преподобного Амвросия Оптинского, монаха Климента Оптиной Пустыни.

На протяжении XIX века в Оптиной Пустыни побывало немало русских писателей, – одни были там проездом, проводили в ней кто часы, кто дни, а другие имели с великой и любимой русским народом обителью непрерываемую связь в течение всей своей жизни. Поэт Василий Андреевич Жуковский, уроженец села Мишенское, что близ Белева, где находились монастыри, духовно связанные с Оптиной, посетил обитель в 1837 году, во время путешествия по России с наследником-цесаревичем Александром Николаевичем (впоследствии Государем Императором Александром II). Жуковский отметил 13 июля в своем дневнике, что из монастырей «ни один не производит большей благоговейности», чем Оптина.

Это был год смерти Пушкина. Жуковский зимой хоронил великого поэта, пережив дни весьма тяжкие для родных и друзей Пушкина, ведь Василий Андреевич был учителем его и в жизни, и в поэзии, верным другом и защитником. Заезд в Оптину хотя и кратковременный, совершил едва ли не переворот в душе поэта, который хотя и был православным христианином, но имел веру нецерковную, романтически-прекраснодушную. Пушкин, ученик его, в последние два-три года показал ему благой пример – начал церковную христианскую жизнь. Это отразилось и в его стихах. И тогда Жуковский с каким-то теплым и смиренным чувством понял, что из учителя становится учеником… Все это он вспомнил в Оптиной, где на богослужении помянул раба Божьего убиенного Александра… Когда коляска его съехала с парома на берег Жиздры и покатила к Козельску он крепко, весьма крепко задумался.

Примерно в это же время, может быть, годом позже, стала духовным чадом оптинского старца Макария Наталья Петровна Киреевская, а за ней вскоре и муж ее Иван Васильевич Киреевский, племянник Жуковского, писатель-славянофил, потом философ, посвятивший свой глубокий талант Церкви.

Можно вспомнить и Гоголя: друг Ивана Васильевича Киреевского, прославленный уже тогда писатель переживал огромное внутреннее напряжение – он желал подчинить свое перо Церкви, ломал себя как художника, искал прямого, «отеческого» пути, многое сделал уже, но духовное преображение художественной формы все не давалось… Два или три раза он побывал в Оптиной, незадолго до своей ранней кончины. Он беседовал там со старцем Макарием, с некоторыми монахами, потом писал им, просил молиться о себе. О нем долго помнили в Оптиной. Полагали, что Гоголь даже просил старца принять его в Скит… Да, в душе Гоголя было такое устремление – он был аскет, любил Церковь и монашество. Он читал внимательно богослужебные тексты и делал выписки. Последней его книгой было изложение и толкование Божественной Литургии.

Приезжал в Оптину Пустынь к старцу Амвросию Ф. М. Достоевский, искавший здесь утешения после кончины своего маленького сына и нашедший необходимую тональность для «Братьев Карамазовых»… Заезжали в обитель из писателей – С. М. Соловьев, А. Н. Муравьев, А. П. Бащуцкий, А. К. Толстой, С. П. Шевырев, М. А. Максимович, С. И. Жихарев, М. П. Погодин, И. М. Снегирев, Б. Н. Алмазов, А. Н. Апухтин, К. Р. (Великий Князь Константин Константинович Романов). Это, однако, были «гости», а мы обратимся теперь к Константину Николаевичу Леонтьеву, который, как Киреевский, был в Оптиной своим.

Леонтьев родился в 1831 году в родовом калужском поместье Кудиново, что недалеко от города Мещова. После одной из поездок в Оптину Пустынь, еще отроком, он скажет матери: «Вы меня больше сюда не возите, а то я непременно тут останусь».

Жизнь Леонтьева была полна страстей и резких поворотов, но тайное его стремление к Богу росло. Он писал художественные произведения – повести и романы, где изображалась мирская жизнь, часто нерусская, и автор любовался пестротой, экзотикой Востока. Леонтьев много лет находился в Турции на дипломатической службе. В 1871 году он тяжело заболел, явились признаки холеры, от которой тогда много людей скончалось вокруг него. И вот, ужаснувшись тому, что он до сих пор жил беспечно, не думая о своей душе, он дает обет уйти из мира, постричься в монахи. Болезнь отступила. Он поехал на Святую Гору Афон, прожил там в русском Пантелеимоновом монастыре около года, присматриваясь к жизни иноков. Но великие духовные старцы – настоятель монастыря иеросхимонах Иероним и духовник схиархимандрит Макарий – убедили его пока отложить постриг и отправили его в Оптину Пустынь к старцу Амвросию, дав ему письма к старцу и святыни в дар. Константин Николаевич приехал в Оптину и нашел здесь желанный сердцу приют. Он стал духовным чадом старца Амвросия.

С этой поры Леонтьев часто приезжает в Скит и живет, где благословят, иногда по три, по четыре месяца подряд (так было в 1874, 1875, 1879 и 1880 годах). В Скиту он сблизился с о. Климентом (Зедергольмом), автором книг об оптинских старцах преподобных Леониде и Антонии. После кончины о. Климента Леонтьев написал о нем книгу «Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни», изданную в 1882 году. Леонтьев с любовью вспоминал о долгих беседах с о. Климентом в его скитском домике, где было много книг. Это были беседы всегда о вере, о монашестве.

В 1886 году Леонтьев все лето прожил в Скиту в келлии тогда уже покойного о. Климента, думая о том, что «пора свить себе последнее гнездо здесь, в Оптиной». И вот осенью 1887 года он нанял пустовавший тогда около трех уже лет дом-усадьбу находившуюся близ стен Оптиной, перевез туда из Кудинова свою обстановку, книги, взял и прислугу. На это переселение благословил его старец Амвросий. Отныне Леонтьев постоянно исповедуется у него, берет благословение на очередное сочинение (он пишет публицистические и философские статьи). Старец приглашает его на богослужения, происходящие в его скитской хибарке. Вот он пишет: «Сосны, ели, птицы разные, изобилие плодов земных вокруг, память смерти и в то же время некоторое кроткое умиление покоем старости моей… Иногда вижу монахов и мирян приезжих. Очень часто у о. Амвросия бывают в келлии домашние всенощные; почти всегда не выстаиваю, а высиживаю их в креслах… О. Амвросий так иногда и лежит даже от слабости во время службы» (24–27 июля 1887 г.). У Леонтьева тогда начали болеть ноги.

Дом, где жил Леонтьев, стал потом известен как «консульский», как бы в память о том, что Леонтьев был консулом в Турции. «Этот дом я нанял, – писал он, – у монастыря за 400 р. серебром с дровами, с водой и даже с молоком со скотного двора. Я отделал его заново по своему вкусу… Старая мебель материнская… портреты родных… Кабинет особо (с видом на поля)… Зала большая внизу, есть комнаты и для гостей, и я, хотя и опять совсем больной, счастливее теперь и покойнее многих здоровых. Правда, у меня открылись на ногах опять раны, и кашель не дает спокойно спать… Родина (Калужская губерния), летом природа прекрасная, лес, река, луга большие…» (7 ноября 1887 года).

Леонтьев пишет об Оптиной: «Здесь летом можно познакомиться с людьми всякого рода, начиная от сановников и придворных до юродивых и калик перехожих! Только, разумеется, надо пожить, а не мелькнуть на недельку. Здесь от мая до октября жизнь несравненно полнее, разнообразнее и поучительнее, чем жизнь в столичном все том же ученом, среднем и литературном кругу. В Оптиной летом, особенно если взять ее вместе с Козельском, соседними деревнями и помещичьими усадьбами, с богомольцами как знатными, так и простыми, видишь в сокращении целую Россию, понимаешь, как она богата… Оптина со всеми упомянутыми придатками и пестротой летнего приезда – это хорошая жизнь в современности» (1 марта 1889 года).

30 мая того же года он пишет: «Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет, – и во многих отношениях Русью очень старой даже, до сих пор еще благополучно отстаивающей себя от России новой, либеральной и космополитической, от мерзкой России пара, телефонов, электрического света, суда присяжных, пиджака…» Здесь, в доме возле Оптиной, Леонтьев пишет философские статьи, в которых размышляет о судьбах России и русской культуры, делает неожиданные прогнозы о грядущей жизни общества, – статьи яркие, вызывающие на спор, но пронизанные светом живой веры в Божий Промысл. В частности, в одной из статей он отмечает возрастающее влияние Оптиной Пустыни не только на простой народ, но и на образованное общество.

«Недавно в наш Оптинский Скит, – писал Леонтьев в статье "Добрые вести" 1890 года, – поступили послушниками двое молодых людей из лучшего нашего дворянства… Они двоюродные братья. Оба женаты, супруги их молоды и красивы, средства их настолько хороши, что г-жа Шидловская в своем Воронежском имении устроила на свой счет женскую общину, в которой, как слышно, и будет сама настоятельницей. И мужей, и жен одели здесь в Оптиной в монашеское платье, и обе молодые дамы уехали в Воронеж, а мужья остались в Скиту. В последний раз, уже облаченным в подрясники, им позволили сходить в гостиницу проститься с мужьями, братьями, и прощание это, говорят, было до того трогательно, что старый монах-гостинник, человек торговый и вовсе не особенно чувствительный, плакал, глядя на них, и восклицал: "Господи! Да что же вы это делаете? Да как же вы это такие молодые расстаетеся?! Да разве это можно! Боже мой!" Жили обе молодые четы между собою в полном согласии, и когда одна приезжая дама спросила у г-жи Ш-й, что побудило их решиться на такой геройский шаг, – она отвечала: "Мы были слишком счастливы!" Вот истинно христианский страх!»

В этом доме посетил Леонтьева Великим постом 1890 года Л. Н. Толстой, с которым он был коротко знаком. Леонтьев выступал в печати с отзывами на его произведения. В письме от 10 декабря 1890 года он пишет: «Мне теперь привезла на днях одна молодая помещица его «евангелие» (рукописное, конечно). Она давно его приобрела, но боится без моей помощи с ним ознакомиться… Я начал было его, но скоро соскучился, увидавши с первых страниц, что это весьма известная и не новая проповедь "всечеловеческой любви" как "искусства для искусства", без всякой надежды на помощь и награду свыше, ибо особого Бога (как он говорит) нет; однако положил себе уроком дочесть до конца понемногу этот преступный и пошлый бред зазнавшегося и избалованного человека, который, видимо, верит в какую-то святость собственных наклонностей и мыслей… Он бы ходил и по всем деревням, убивая веру мужиков, если бы не знал, что ему не даст полиция этого делать! А где может – делает. Был ведь он и у меня прошедшим Великим постом. Просидел часа два, проспорил: был очень любезен, обнимал, целовал меня, звал: "Голубчик Константин Николаевич!"… Под конец свидания и беседы я сказал ему.

– Жаль, Лев Николаевич, что у меня нет достаточно гражданского мужества написать в Петербург, чтобы за вами следили повнимательнее и при первом поводе сослали бы в Тобольск или дальше под строжайший надзор; сам я прямого влияния не имею, но у меня есть связи, и мне в Петербурге верят сильные мира сего.

А он в ответ, простирая ко мне руки:

– Голубчик, напишите, сделайте милость… Я давно этого желаю и никак не добьюсь».

Своеобразные отношения были у Леонтьева с А. А. Фетом, также давним его знакомым. В конце 1880-х годов старый уже поэт выпустил несколько сборников новых стихотворений под общим названием «Вечерние огни», где было много стихотворений о любви. Вот это-то и возмутило Леонтьева. «"Вечерними огнями", – писал он, – восхищаться, как другие, решительно не могу! "Люблю тебя" (кх! кх!)…» Старец Амвросий, узнав, что Леонтьев хочет «громить» старческие стихи Фета о любви, отнесся к этому очень неожиданно. «Вообразите, – писал Леонтьев, – о. Амвросий, узнавший от кого-то со стороны о моем намерении, прислал мне из Скита запрет – сказал: "Пусть уж старика за любовь-то не пронимает. Не надо". Я, конечно, очень охотно положил "дверь ограждения на уста мои"» (17 февраля 1889). Вот как не просты старцы оптинские! Отношение о. Амвросия к Фету – «умнее» леонтьевского… В самом деле – стихи Фета на поверхностный взгляд как бы языческие, но в них нет главного для языческого отношения к любви: распущенности. У Фета – целомудрие, тишина, а часто есть и христианские, и даже православные отзвуки.

Много лет находясь вблизи старца Амвросия, Леонтьев не уставал удивляться его необыкновенной духовной одаренности от Господа. Это был поистине великий человек Был момент, в 1878 году, когда Леонтьев, испытывая трудности (бытовые, семейные), не знал, за что взяться, и написал об этом о. Амвросию. Тот просто велел ему приехать в Оптину «Это духовное приказание было для меня совершенным сюрпризом, – писал Леонтьев. – О. Амвросий вообще очень мягок и осторожен со мной. И это решительное слово его ужасно обрадовало меня и доказало мне, что он полагается больше прежнего на мою веру. С души как камень спал».

Вот несколько отрывков из писем Леонтьева, где он говорит об о. Амвросии. «Пока я не знаю взгляда о. Амвросия, я ничего сам решить даже и "про себя" не могу» (9 марта 1889). «Что касается до ума о. Амвросия, то уж это мы знаем. Это удивительно тонкий ум и именно в практическом направлении, а не в собственно мыслительном. Мудрость, скажу просто – даже ловкость батюшки о. Амвросия изумительны и в способе духовного руководства, и в хозяйственных делах (например, создание Шамордина в 4 с половиной года) и, наконец, и в политике даже, которую он по своему положению и значению вынужден вести между архиереями (которые все меняются), между требованиями разнообразной паствы своей, претензиями монахов. Какая тут простота ума!.. Твердость характера, справедливость, прямота веры и добрых целей» (19–31 января 1891 года). «О. Амвросий по натуре и по уму склада более практического, чем созерцательного. «Практического», разумеемся, не в каком-нибудь мелком смысле, а в самом высоком и широком. В том смысле, например, в каком и Евангельское учение можно назвать в высшей степени практическим. И любовь, и жестокие угрозы, и высшие идеалы отречения, и снисхождение к кающимся грешникам. Прибавлю еще: он скорее весел и шутлив, чем угрюм и серьезен – весьма тверд и строг иногда, но чрезвычайно благотворителен, жалостлив и добр… Теорий моих и вообще "наших идей", как вы говорите (это пишется В. В. Розанову. – Сост.), он не знает, и вообще давно не имеет ни времени, ни сил читать. Но эпоху и людей он понимает превосходно, и психологический опыт его изумительный. Иногда, впрочем, приказывает себе вслух читать некоторые рекомендованные ему небольшие статьи» (14 августа 1891 года).

В начале 1891 года о. Амвросий постриг Леонтьева в монашество с именем Климента. Леонтьев был очень болен, – он перенес дизентерию, заражение крови, у него был тромбофлебит, плохо работало сердце, кроме того – быстро развивающаяся болезнь мочевого пузыря, грозившая большими неприятностями. Однако он, сам по своему университетскому образованию врач, не унывал, а жизнь в Оптиной давала дополнительные силы. Старец Амвросий был прозорлив, он видел, что дело идет к концу, причем как для него самого, так и для Леонтьева. Он благословил его ехать в Троице-Сергиеву Лавру, чтобы быть ему ближе к Москве, к врачам, ведь может потребоваться срочная операция.

«Старец настойчиво, уже с весны побуждает меня к этому переселению… говорит: "Не должен христианин напрашиваться на слишком жестокую смерть. Лечиться – смирение". И даже торопит отъездку пока не холодно. Может быть, у него есть и другие обо мне соображения, о которых он умалчивает… А если бы он сказал: "Не ездите и готовьтесь здесь умирать" (как он иным и говорит иногда), то я, конечно, остался бы». Из Троицкой Лавры, где он поселился в гостинице, Леонтьев пишет: «Уезжая, я благословился у старца возвратиться в Оптину около 15-го сентября». (К этому письму примечание: «Замечу, однако, кстати, что старец как-то особенно настойчиво выпроваживал меня к Троице. Почему – не понимаю. Явный повод, конечно, близость специалистов по моей болезни, могущей причинить слишком лютую смерть. Но что-то подозревается и тайное, а что – не знаю». – Эту тайну Господь скоро, очень скоро откроет ему).

В тот год, находясь в Шамординском монастыре, где старец Амвросий простился с Леонтьевым («Прости меня, прости!» – говорил старец ему), он заболел и не смог вернуться в Оптину. Скончался там 10 сентября. Спустя неделю, узнав об этом, Леонтьев пишет: «Кончина моего старца о. Амвросия не застала меня врасплох; он был так слаб, что я дивлюсь, как он мог еще дожить до 79 лет. Я столько лет ждал со дня на день его смерти, что теперь ничуть этим не поражен. Понимаю, конечно, что встретятся еще не раз случаи, если проживу еще долго, когда я буду восклицать: "Где отец Амвросий?" Но что же делать! Воля Божия!»

Но если отцу Амвросию было 79, то Леонтьеву (отцу Клименту) только 60 лет. И тем не менее 12 ноября того же 1891 года он скончался – и не от своих старых и грозивших ему недугов, а от воспаления легких: он случайно простудился, сидя у открытого окна… Его похоронили на кладбище Гефсиманского скита, что близ Сергиева Посада.

Это был писатель первого ряда, своеобразный и в творчестве, и в жизни. Многие деятели культуры отмечали, что Леонтьев – борец против уравниловки, однообразия, против пошлости мещанства, собственно, против насильственного умерщвления народа.

«В жажде равенства, – писал Бердяев, – охватившей мир, он почуял и пытался раскрыть дух антихриста, дух смерти и небытия». Леонтьев видел начало того страшного слияния народов и отдельных личностей в серую массу без лица и национальности, которое грозило охватить Америку, Европу, Россию… Писатель, ученик Оптинского старца, он ярко и беспощадно изображает будущее, видя его ростки уже в своем времени, – этому много помогало глубокое проникновение писателя в святоотеческую духовность.

Леонтьев под руководством старца Амвросия занимался умным деланием – творил Иисусову молитву. Старец учил его тонкой борьбе с дьявольскими приражениями к уму. Бывало также, что старец благословлял его писать ответы на письма, полученные им, старцем, от людей, ищущих духовного совета. Так, в марте 1888 года он ответил на ряд вопросов студента Московского университета. Письмо Леонтьева – очень серьезное и в то же время яркое как по мысли, так и по живым деталям, так как он приводит случаи из своей собственной жизни по тому или иному поводу. В этом письме есть очень тонкие моменты. Например, он пишет: «Мы все нынче ищем сразу сильного чувства, трепетного ощущения, искренности и т. д. Это большая ошибка. Не только ровную молитву приобрести невозможно, но и ровная вера едва ли кому-нибудь доступна, разве великим подвижникам (и за то, что у них вера всегда ровна, я не ручаюсь; свидетельств святоотеческих на это не помню). Помните Евангельское: "Верую, Господи, помоги моему неверию"? Можно считать себя верующим, но нельзя никогда считать себя достаточно верующим». Разобрав затем целый ряд вопросов, Леонтьев пишет: «Не знаю, хорошо ли я объясняю, но я передаю вам то, чем руковожусь в жизни сам. Так меня учили и древние аскетические писатели, и духовные старцы нашего времени». И в конце письма: «Писано по благословению Оптинского старца отца Амвросия. Март 1888 г. Оптина Пустынь». Можно заметить: многие ли из русских писателей так прилепились к духовным наставникам, многие ли занимались чтением аскетических творений подвижников духа? Впрочем, изучение жизни и творчества К. Н. Леонтьева еще впереди – еще нет его полного жизнеописания.

Леонтьев в своих сочинениях много упрекал интеллигенцию и особенно дворянство за то, что они отдалялись и от Церкви и в том числе, от монашества, очевидно, поддаваясь настойчивой пропаганде либералов, поборников «свободы»… «Позволю себе думать, – писал он, – что в наше время нужно считать не совсем оконченным христианское воспитание того человека, который не дал себе труда познакомиться с монашеским учением, не искал общения с истинно духовными людьми» (статья «Добрые вести»). Рассуждая о страшной деградации общества в западных странах (в немалой степени и в России), о духовном упадке или едва ли не смерти заживо, – Леонтьев все же говорит: «Пока религия жива, все еще можно изменить и все спасти».

По книге "Оптинские были. Очерки и рассказы".

Самые лучшие адвокаты Липецка ведут уголовные и гражданские дела в судах города.Самые лучшие свадебные фотографы Липецка на свадьбу снимают фото и видео.Цена на водяной теплый пол в Липецке монтаж.Православный Никольский храм в поселка Добринка Липецкой области.Рекомендуем купить газосиликатные блоки Хебель в Липецке по ценам заводов НЛМК.

Лучший Фотограф в Москве недорого на свадьбу Дмитрий Адоньев.

Цены шугаринг и депиляция в Липецке .